Форум Anton Ski School - Показать сообщение отдельно

Fluffy · 29.07.2011, 21:32

Если бы в 1971-м году после второго июля сразу же наступило четвертое, сегодня в каком-нибудь дешевом баре Лос-Анджелеса сидел бы полутрезвый мужик - один из тех, кто всегда торчит в заведении до тех пор, пока шум утренней улицы не разрушит сумрачную тишину ночного пьянства. На столе стоял бы стакан, рядом - пустая бутылка виски «Jack Daniel’s». Молчаливым пьяницей, который медленно возвращался в серую похмельную реальность из далекого алкогольного заплыва, был бы Джим Моррисон. Он достал бы из кармана мятую пачку Lucky Strike, ловко подцепил сигарету двумя пальцами и закурил, втягивая горький дым одновременно ртом и носом. Он бы как раз докуривал, когда в нагрудном кармане его выцветшей светло-голубой рубашки зазвенел айфон. Это было бы сообщение от Рэя Манзарека. «Привет, Джим, - написал бы Манзарек, -мы с Робби уже в России, седьмого выступаем в Москве. Не поверишь, тебя здесь все еще помнят!» Безразлично пробежав текст усталыми глазами, Моррисон встал бы из-за стола, чтобы дойти до стойки и заказать себе еще одну порцию перед тем, как покинуть бар.

Однако ничего этого не было и – определенно – быть не могло. Куда проще представить себе высадку марсиан на Атлантиде, чем общение Джима Моррисона с Рэем Манзареком через сорок лет после альбома «L.A. Woman». Еще сложнее – представить себе Моррисона с айфоном. И совершенно невозможно – представить себе айфон в мире, в котором живет этот человек: Джеймс Дуглас Моррисон.

Его стихи и песни – глубокое погружение. В пережитые эмоции, подсмотренные сцены, прочитанные книги. «Тело – тюрьма духа» - в этой формуле Уильяма Блейка Моррисон видел нечто большее, чем просто красивое сочетание слов. В таком раскладе смысл жизни априорно сводится к бегу по кругу, в центре которого – недостижимая свобода. В «свободе» Моррисона, помимо явно блейковского мотива, есть очевидное влияние Камю. Нет никаких сомнений в том, что он читал «Бунтующего человека». «Я интересуюсь тем, что касается революций, беспорядка, хаоса и, в особенности, действий, которые не имеют смысла,» - говорил Моррисон. Совершение действий, не имеющих смысла, в его ситуации – классический экзистенциальный бунт, который в реалиях Америки 60-х виделся одним из немногих путей к свободе, если понимать под свободой гармоничное сосуществование со своим внутренним «я». Побег из тюрьмы. Освободи дух, разрушив тело. Чем и как? Какая разница, если no one here get’s out alive?

Все произведения, написанные Моррисоном, отличают две вещи – магнетическая притягательность текста и абсолютная бессюжетность. Это очень странное сочетание. «Жизнь, вне всяких сомнений, куда больше похожа на «Улисса», чем на «Трех мушкетеров,» - сказал как-то, рассуждая о творчестве, Умберто Эко. Так вот, стихи Моррисона – это «Улисс», читающийся, как «Три мушкетера»; это свежеокрашенный забор, сохнущая краска на котором вызывает много больший интерес и отклик, чем самый захватывающий фильм; это пейзаж за окном скоростного экспресса – такой разный в своей одинаковости и такой притягательный в сравнении с другими видами вокруг: креслом впередисидящего и храпящим соседом. Собственно поэтом он был в той же степени, в которой то, что писали средневековые трубадуры, можно назвать стихами. Он не был слугой на поводу у муз – и спокойно обошелся бы без них. Читая его вещи, в которых удивительно мало - о борьбе и странно много - про опыты чистого созерцания, - понимаешь: этот парень легко прожил бы жизнь и без составления слов. Нам повезло, что случилось иначе.

Под его песни нельзя говорить, мыть посуду, заниматься спортом. Эта музыка – не фон жизни, а сама жизнь. Каждый раз – другая, каждый раз – непредсказуемая. Собственно, это очень вредная музыка, потому что в основе ее – заражающее сомнение. В самом себе и – как следствие – окружающем мире. Драматургия сложносочиненных песен The Doors, вроде «The End» или «When the Music’s Over», - напряжена, как пальцы, к моменту кульминации складывающиеся в кулак, а в развязке - безвольно разжимающиеся в открытую ладонь. Его тексты насыщены символами, словно взятыми из учебника по психоанализу, или, что вернее – и надежнее, - из своего подсознания. Он был обычным парнем, этот Джим Моррисон, судя по скелетам в его шкафу. Но он оказался одним из немногих, чуть ли не единственным, - кто смог не просто приоткрыть дверцу этого шкафа, а выбить ее горами таблеток ЛСД и морем алкоголя – и выразить это, подобно Хаксли, только не протокольным языком педантичного ученого, а голосом, полным еще живых и уже умерших страстей. Погружение в бессознательное у Моррисона, как и у автора «Дивного нового мира», имело в своей основе глубокий исследовательский интерес. Жизненный опыт и подавленные страхи, желания, воспоминания чопорного англичанина Хаксли позволили ему, вынырнувшему из мескалинового трипа, написать занятный трактат «Врата познания». Джим с интересом прочитал его и нырнул вслед, но его уход в глубину себя не предполагал возвращения. Он писал стихи, «не приходя в сознание» - прямо оттуда. Его строчки – море экспериментов, дно которого усеяно жемчужинами. Перерабатывая образы окружающего мира – будь то фраза из недавно прочитанной книги или афиша с названием порнофильма – он, как шулер, играл с контекстом - и давал им два-три, а то и больше, новых значений.

Попробуйте напиться, записать свои мысли и ощущения, а потом показать это незнакомым людям. Да хоть бы и знакомым. Nobody cares. После попойки принято обсуждать, кто сколько выпил, кому что сказал, с кем подрался и где пришел в себя, а не то, что ты чувствовал. Ведь примерно то же самое чувствовали все вокруг, так стоит ли об этом говорить? Моррисон говорил. И оказалось, что говорить то, что спрятано далеко на задворках твоего мозга, - самокопание, переходящее в самозакапывание. Дозировано – полезно, безмерно – убийственно. Но людям никогда не нравится то, что полезно, так ведь? Старый-добрый ирландский виски вкуснее приторного сока из морковки с бабушкиной грядки.

Есть два подхода в отношении к собственной жизни. Первый – заботливо беречь ее, охраняя от любых опасностей, в надежде дожить до старости, чтобы безболезненно умереть в сладком сне. Второй – проживать ее в стиле «сумасшедший шопоголик впервые зашел в огромный супермаркет». В этом случае расплачиваться за «покупки» придется самой жизнью. За настоящий товар скидок не предусмотрено, и клептоманы, лелеющие надежду умыкнуть что-нибудь под шумок, в таких магазинах не водятся. Джим Моррисон был одним из самых расточительных покупателей в этом заведении. Он стоял в очереди за Уильямом Блейком, Эдгаром По и Артюром Рембо. А у кассы хитро щурился Эпикур.

В поэтике Моррисона всего три сквозные темы – любовь, одиночество и смерть. Стандартный набор для молодежного коктейля, казалось бы. Вот только получались из него не тоскливые баллады про упущенное счастье, и не гимны стойкости духа, а иногда мистические, иногда иронические, иногда абсурдные напевы о том, «о чем не говорят». Динамика движения лирического героя-одиночки в стихах Моррисона всегда - от любви (summer’s almost gone) к смерти (the end is always near). Последнее интересовало его больше всего остального. «Джим словно искал смерть», «смерть питала его силами», «князь смерти» - подобный бред о Моррисоне пишет каждый первый биограф. Куда менее приятно, что почти все знакомые Моррисона именно так и считали. На деле же в основе его пристального интереса ко всему, что связано со смертью, лежал отчаянный первобытный страх. Отсюда и желание преодолеть ее, - осмыслив, познать при жизни, т.е. сбросить со смерти пелену неизвестности. Это и есть break on through to the other side. Не случайно в цитате из Блейка, откуда Моррисон позаимствовал название для своей группы, говорится о настоящей природе всего – бесконечности. Зайти, как можно дальше, чтобы вернуться - или нет, «drop a line» - черкнуть пару строк, не возвращаясь, - вот художественный метод Моррисона. Описывая иррациональный мир внутри себя с дотошностью писателя-реалиста, он чудовищно рисковал быть не понятым – и проиграл. Ему не посчастливилось иметь в достоинствах, помимо чувства мира и языка, фактурную внешность и умение этим пользоваться. В результате второе оказалось более востребованным у современников. Но тот, кто верит в то, что «врата познания» могут открыться, определенно работает для вечности, каждую строчку вкладывая в свое бессмертие.

Таков был Джим Моррисон – алкоголик, наркоман и не особо счастливый человек, глубина таланта которого заставила мир узнать о нем – таким, каким он хотел, чтобы о нем знали. Его миф о самом себе во всем - начиная с погибших в автокатастрофе родителей и заканчивая душами индейцев, проникшими в него, - его главная поэма, в которой все стихи и песни, написанные им, - как строчки одной большой работы, завершенной автором в 27 лет. Он жил так, как мечтали и могли жить многие, если бы осмелились. Но то, что мы знаем о его жизни, полной забавных историй, бравых похождений и фантастической славы, - ничто в сравнении с ужасом и кошмаром того, кто смог, не отворачивая взгляда от самого себя, вывести песню о несчастной любви - к совокуплению с собственной матерью, последовавшему за убийством отца. Та сокрушительная сила, с которой «The end» транслирует современный миф об Эдипе сквозь сознание человека, разум которого пасует перед трагедией невзаимности и расставания, не имеет аналогов в истории рок-музыки. И это притом, что есть миллионы людей, которые пели – и поют – лучше Моррисона, и тысячи групп, более профессиональных, чем The Doors. Правда, главная причина его – и их – успеха (не у группиз, а исторического) не только в том, что Моррисону удалось точно и ярко выразить свои переживания. Не менее важно и то, что они идеально совпали с запросами времени. Радостному кислотному пиру детей-цветов для полноты жанра явно не хватало чумы. И Джим дал им чуму. Он собрал все существующие фобии, аккуратно перемешал их, не взбалтывая, и разлил по альбомам с точностью опытного бармена. Спой Моррисон «The Unknown Soldier» в 1943-м, песню бы даже не взяли на радио, а 25 лет спустя это была уже бомба. Но за бросающимся в глаза вьетнамским подтекстом было как-то неочевидно, что песня эта не столько о войне, сколько о жизни – и не в джунглях под огнем вьетконговцев, а на улицах Майами и Нью-Хэвена. Точно так же, как и секс с матерью в «The end» - не красивая виньетка с эдиповым узором, а мощнейший по силе протест против естественного хода вещей. «Убей папашу, трахни мамашу» - взорви мир.

Моррисон определенно не хотел умирать, он хотел жить в других реалиях. Страх смерти заставлял его каждый день проживать, как последний, выжимая из окружающего мира тот максимум, на который он – мир - был только способен. Его стихи и песни – как дневник человека, приговоренного к высшей мере и ожидающего наказания. Строчки, полные боли и оставленных надежд, веры в существование того, что еще не испытано, и в собственную силу это испытать. «Будущее неясно, а конец всегда близок», - пел он тогда, когда его будущее оставалось загадкой разве что для него одного.

Манзарек сказал, что когда ему сообщили о смерти Моррисона, он не поверил. «Этот парень уже умирал семь раз». Они даже не полетели в Париж. Подумаешь, возможно, он умер. Умер, так умер. Мы и втроем справимся. Как иначе объяснить то, что через пару месяцев после смерти Джима трое «дорзов» собрались в студии. Правда, результат тех сессий говорил только об одном: 3 июля 1971 года в Париже умер не Джим Моррисон, а они. Их смерть прошла незамеченной на окраине первой сотни американских чартов.

Если бы в 1971-м году после второго июля сразу же наступило четвертое, едва ли Джим Моррисон сегодня общался с кем-то из этих подбитых летчиков. Разве что со своим главным антагонистом – барабанщиком Джоном Дензмором, который по суду запретил обезумевшим Манзареку и Кригеру использовать название «The Doors» на концертах и который спустя 10 лет после 3 июля 1971 года написал книгу воспоминаний о Джиме, полную тоски и раскаяния.

Получив смс от Рэя Манзарека, Моррисон выкинул бы свой айфон в урну. Не потому что айфон – плохая штука. А потому что в этом нет ровно никакого смысла. Как и во всем том, что происходило вокруг Джеймса Дугласа Моррисона все те 27 лет. «Важно путешествие, а не маршрут или направление ветра». И весь смысл этой не очень великой – как и у всех остальных - жизни заключался в самом процессе и его – процесса - описании. Остальное – пена дней. Все, что выпало Моррисону, - боль, бегство, поиск, отчаяние и попытка выразить это на бумаге.
Потрясающе удачная попытка. Потому ведь ты и отменил свою подписку на воскрешение, верно?

Спасибо, Джим. И прости их за Пер-Лашез, они не ведают, что творят. Как всегда.

© Георгий Олисашвили
http://busylancer.livejournal.com/56172.html

29.07.2011, 21:32	Post #6
Fluffy Новичок Регистрация: 21.06.2011 Сообщений: 11	Джим Моррисон и айфон Если бы в 1971-м году после второго июля сразу же наступило четвертое, сегодня в каком-нибудь дешевом баре Лос-Анджелеса сидел бы полутрезвый мужик - один из тех, кто всегда торчит в заведении до тех пор, пока шум утренней улицы не разрушит сумрачную тишину ночного пьянства. На столе стоял бы стакан, рядом - пустая бутылка виски «Jack Daniel’s». Молчаливым пьяницей, который медленно возвращался в серую похмельную реальность из далекого алкогольного заплыва, был бы Джим Моррисон. Он достал бы из кармана мятую пачку Lucky Strike, ловко подцепил сигарету двумя пальцами и закурил, втягивая горький дым одновременно ртом и носом. Он бы как раз докуривал, когда в нагрудном кармане его выцветшей светло-голубой рубашки зазвенел айфон. Это было бы сообщение от Рэя Манзарека. «Привет, Джим, - написал бы Манзарек, -мы с Робби уже в России, седьмого выступаем в Москве. Не поверишь, тебя здесь все еще помнят!» Безразлично пробежав текст усталыми глазами, Моррисон встал бы из-за стола, чтобы дойти до стойки и заказать себе еще одну порцию перед тем, как покинуть бар. Однако ничего этого не было и – определенно – быть не могло. Куда проще представить себе высадку марсиан на Атлантиде, чем общение Джима Моррисона с Рэем Манзареком через сорок лет после альбома «L.A. Woman». Еще сложнее – представить себе Моррисона с айфоном. И совершенно невозможно – представить себе айфон в мире, в котором живет этот человек: Джеймс Дуглас Моррисон. Его стихи и песни – глубокое погружение. В пережитые эмоции, подсмотренные сцены, прочитанные книги. «Тело – тюрьма духа» - в этой формуле Уильяма Блейка Моррисон видел нечто большее, чем просто красивое сочетание слов. В таком раскладе смысл жизни априорно сводится к бегу по кругу, в центре которого – недостижимая свобода. В «свободе» Моррисона, помимо явно блейковского мотива, есть очевидное влияние Камю. Нет никаких сомнений в том, что он читал «Бунтующего человека». «Я интересуюсь тем, что касается революций, беспорядка, хаоса и, в особенности, действий, которые не имеют смысла,» - говорил Моррисон. Совершение действий, не имеющих смысла, в его ситуации – классический экзистенциальный бунт, который в реалиях Америки 60-х виделся одним из немногих путей к свободе, если понимать под свободой гармоничное сосуществование со своим внутренним «я». Побег из тюрьмы. Освободи дух, разрушив тело. Чем и как? Какая разница, если no one here get’s out alive? Все произведения, написанные Моррисоном, отличают две вещи – магнетическая притягательность текста и абсолютная бессюжетность. Это очень странное сочетание. «Жизнь, вне всяких сомнений, куда больше похожа на «Улисса», чем на «Трех мушкетеров,» - сказал как-то, рассуждая о творчестве, Умберто Эко. Так вот, стихи Моррисона – это «Улисс», читающийся, как «Три мушкетера»; это свежеокрашенный забор, сохнущая краска на котором вызывает много больший интерес и отклик, чем самый захватывающий фильм; это пейзаж за окном скоростного экспресса – такой разный в своей одинаковости и такой притягательный в сравнении с другими видами вокруг: креслом впередисидящего и храпящим соседом. Собственно поэтом он был в той же степени, в которой то, что писали средневековые трубадуры, можно назвать стихами. Он не был слугой на поводу у муз – и спокойно обошелся бы без них. Читая его вещи, в которых удивительно мало - о борьбе и странно много - про опыты чистого созерцания, - понимаешь: этот парень легко прожил бы жизнь и без составления слов. Нам повезло, что случилось иначе. Под его песни нельзя говорить, мыть посуду, заниматься спортом. Эта музыка – не фон жизни, а сама жизнь. Каждый раз – другая, каждый раз – непредсказуемая. Собственно, это очень вредная музыка, потому что в основе ее – заражающее сомнение. В самом себе и – как следствие – окружающем мире. Драматургия сложносочиненных песен The Doors, вроде «The End» или «When the Music’s Over», - напряжена, как пальцы, к моменту кульминации складывающиеся в кулак, а в развязке - безвольно разжимающиеся в открытую ладонь. Его тексты насыщены символами, словно взятыми из учебника по психоанализу, или, что вернее – и надежнее, - из своего подсознания. Он был обычным парнем, этот Джим Моррисон, судя по скелетам в его шкафу. Но он оказался одним из немногих, чуть ли не единственным, - кто смог не просто приоткрыть дверцу этого шкафа, а выбить ее горами таблеток ЛСД и морем алкоголя – и выразить это, подобно Хаксли, только не протокольным языком педантичного ученого, а голосом, полным еще живых и уже умерших страстей. Погружение в бессознательное у Моррисона, как и у автора «Дивного нового мира», имело в своей основе глубокий исследовательский интерес. Жизненный опыт и подавленные страхи, желания, воспоминания чопорного англичанина Хаксли позволили ему, вынырнувшему из мескалинового трипа, написать занятный трактат «Врата познания». Джим с интересом прочитал его и нырнул вслед, но его уход в глубину себя не предполагал возвращения. Он писал стихи, «не приходя в сознание» - прямо оттуда. Его строчки – море экспериментов, дно которого усеяно жемчужинами. Перерабатывая образы окружающего мира – будь то фраза из недавно прочитанной книги или афиша с названием порнофильма – он, как шулер, играл с контекстом - и давал им два-три, а то и больше, новых значений. Попробуйте напиться, записать свои мысли и ощущения, а потом показать это незнакомым людям. Да хоть бы и знакомым. Nobody cares. После попойки принято обсуждать, кто сколько выпил, кому что сказал, с кем подрался и где пришел в себя, а не то, что ты чувствовал. Ведь примерно то же самое чувствовали все вокруг, так стоит ли об этом говорить? Моррисон говорил. И оказалось, что говорить то, что спрятано далеко на задворках твоего мозга, - самокопание, переходящее в самозакапывание. Дозировано – полезно, безмерно – убийственно. Но людям никогда не нравится то, что полезно, так ведь? Старый-добрый ирландский виски вкуснее приторного сока из морковки с бабушкиной грядки. Есть два подхода в отношении к собственной жизни. Первый – заботливо беречь ее, охраняя от любых опасностей, в надежде дожить до старости, чтобы безболезненно умереть в сладком сне. Второй – проживать ее в стиле «сумасшедший шопоголик впервые зашел в огромный супермаркет». В этом случае расплачиваться за «покупки» придется самой жизнью. За настоящий товар скидок не предусмотрено, и клептоманы, лелеющие надежду умыкнуть что-нибудь под шумок, в таких магазинах не водятся. Джим Моррисон был одним из самых расточительных покупателей в этом заведении. Он стоял в очереди за Уильямом Блейком, Эдгаром По и Артюром Рембо. А у кассы хитро щурился Эпикур. В поэтике Моррисона всего три сквозные темы – любовь, одиночество и смерть. Стандартный набор для молодежного коктейля, казалось бы. Вот только получались из него не тоскливые баллады про упущенное счастье, и не гимны стойкости духа, а иногда мистические, иногда иронические, иногда абсурдные напевы о том, «о чем не говорят». Динамика движения лирического героя-одиночки в стихах Моррисона всегда - от любви (summer’s almost gone) к смерти (the end is always near). Последнее интересовало его больше всего остального. «Джим словно искал смерть», «смерть питала его силами», «князь смерти» - подобный бред о Моррисоне пишет каждый первый биограф. Куда менее приятно, что почти все знакомые Моррисона именно так и считали. На деле же в основе его пристального интереса ко всему, что связано со смертью, лежал отчаянный первобытный страх. Отсюда и желание преодолеть ее, - осмыслив, познать при жизни, т.е. сбросить со смерти пелену неизвестности. Это и есть break on through to the other side. Не случайно в цитате из Блейка, откуда Моррисон позаимствовал название для своей группы, говорится о настоящей природе всего – бесконечности. Зайти, как можно дальше, чтобы вернуться - или нет, «drop a line» - черкнуть пару строк, не возвращаясь, - вот художественный метод Моррисона. Описывая иррациональный мир внутри себя с дотошностью писателя-реалиста, он чудовищно рисковал быть не понятым – и проиграл. Ему не посчастливилось иметь в достоинствах, помимо чувства мира и языка, фактурную внешность и умение этим пользоваться. В результате второе оказалось более востребованным у современников. Но тот, кто верит в то, что «врата познания» могут открыться, определенно работает для вечности, каждую строчку вкладывая в свое бессмертие. Таков был Джим Моррисон – алкоголик, наркоман и не особо счастливый человек, глубина таланта которого заставила мир узнать о нем – таким, каким он хотел, чтобы о нем знали. Его миф о самом себе во всем - начиная с погибших в автокатастрофе родителей и заканчивая душами индейцев, проникшими в него, - его главная поэма, в которой все стихи и песни, написанные им, - как строчки одной большой работы, завершенной автором в 27 лет. Он жил так, как мечтали и могли жить многие, если бы осмелились. Но то, что мы знаем о его жизни, полной забавных историй, бравых похождений и фантастической славы, - ничто в сравнении с ужасом и кошмаром того, кто смог, не отворачивая взгляда от самого себя, вывести песню о несчастной любви - к совокуплению с собственной матерью, последовавшему за убийством отца. Та сокрушительная сила, с которой «The end» транслирует современный миф об Эдипе сквозь сознание человека, разум которого пасует перед трагедией невзаимности и расставания, не имеет аналогов в истории рок-музыки. И это притом, что есть миллионы людей, которые пели – и поют – лучше Моррисона, и тысячи групп, более профессиональных, чем The Doors. Правда, главная причина его – и их – успеха (не у группиз, а исторического) не только в том, что Моррисону удалось точно и ярко выразить свои переживания. Не менее важно и то, что они идеально совпали с запросами времени. Радостному кислотному пиру детей-цветов для полноты жанра явно не хватало чумы. И Джим дал им чуму. Он собрал все существующие фобии, аккуратно перемешал их, не взбалтывая, и разлил по альбомам с точностью опытного бармена. Спой Моррисон «The Unknown Soldier» в 1943-м, песню бы даже не взяли на радио, а 25 лет спустя это была уже бомба. Но за бросающимся в глаза вьетнамским подтекстом было как-то неочевидно, что песня эта не столько о войне, сколько о жизни – и не в джунглях под огнем вьетконговцев, а на улицах Майами и Нью-Хэвена. Точно так же, как и секс с матерью в «The end» - не красивая виньетка с эдиповым узором, а мощнейший по силе протест против естественного хода вещей. «Убей папашу, трахни мамашу» - взорви мир. Моррисон определенно не хотел умирать, он хотел жить в других реалиях. Страх смерти заставлял его каждый день проживать, как последний, выжимая из окружающего мира тот максимум, на который он – мир - был только способен. Его стихи и песни – как дневник человека, приговоренного к высшей мере и ожидающего наказания. Строчки, полные боли и оставленных надежд, веры в существование того, что еще не испытано, и в собственную силу это испытать. «Будущее неясно, а конец всегда близок», - пел он тогда, когда его будущее оставалось загадкой разве что для него одного. Манзарек сказал, что когда ему сообщили о смерти Моррисона, он не поверил. «Этот парень уже умирал семь раз». Они даже не полетели в Париж. Подумаешь, возможно, он умер. Умер, так умер. Мы и втроем справимся. Как иначе объяснить то, что через пару месяцев после смерти Джима трое «дорзов» собрались в студии. Правда, результат тех сессий говорил только об одном: 3 июля 1971 года в Париже умер не Джим Моррисон, а они. Их смерть прошла незамеченной на окраине первой сотни американских чартов. Если бы в 1971-м году после второго июля сразу же наступило четвертое, едва ли Джим Моррисон сегодня общался с кем-то из этих подбитых летчиков. Разве что со своим главным антагонистом – барабанщиком Джоном Дензмором, который по суду запретил обезумевшим Манзареку и Кригеру использовать название «The Doors» на концертах и который спустя 10 лет после 3 июля 1971 года написал книгу воспоминаний о Джиме, полную тоски и раскаяния. Получив смс от Рэя Манзарека, Моррисон выкинул бы свой айфон в урну. Не потому что айфон – плохая штука. А потому что в этом нет ровно никакого смысла. Как и во всем том, что происходило вокруг Джеймса Дугласа Моррисона все те 27 лет. «Важно путешествие, а не маршрут или направление ветра». И весь смысл этой не очень великой – как и у всех остальных - жизни заключался в самом процессе и его – процесса - описании. Остальное – пена дней. Все, что выпало Моррисону, - боль, бегство, поиск, отчаяние и попытка выразить это на бумаге. Потрясающе удачная попытка. Потому ведь ты и отменил свою подписку на воскрешение, верно? Спасибо, Джим. И прости их за Пер-Лашез, они не ведают, что творят. Как всегда. © Георгий Олисашвили http://busylancer.livejournal.com/56172.html Последний раз редактировалось Fluffy; 30.07.2011 в 16:00.